Члены объединенной фракции социал-демократов и "трудовиков" Четвертой Думы.

ОДНИМ из теологических кошмаров Борхеса было представление о триипостасности Бога как о трех наставленных друг на друга зеркалах. Не меньшей суггестивной силой обладает образ двух наставленных друг на друга зеркал. Между ними ведь может произойти все и ничего, и тем самым между ними как бы исчерпывает себя мир. Нечто в этом роде можно сказать об истинном провокаторе, об аутентичной провокации: в структурном смысле они являются именно такой системой зеркал. Провокатор возникает как исторически значимая фигура между наставленными друг на друга реакцией и революцией, старым порядком и радикальным обновленчеством. Между Богом и Дьяволом, в конце концов. Можно выразить это и по-другому: провокатор - это тот, кто разыгрывает историческую шахматную партию, играя сразу и белыми, и черными фигурами.

ЭПОХА ЦВЕТУЩЕЙ СЛОЖНОСТИ

Слово "провокация" сейчас у всех на слуху. Провокатор стал культурным героем отечественного ТВ в той же мере, в какой он выступает демиургом российской текущей политики. Провокация стала настолько же достоянием масскульта, насколько она превратилась в политическую технологию. Мелкие провокаторы современности срубают с помощью этой технологии конкурентов своих заказчиков - на президентских ли выборах или в большом бизнесе, без разницы. Но историю не обманешь: эпигоны - они и есть эпигоны. С точки зрения науки и искусства провокации современность - это, в терминах Константина Леонтьева, время вторичного смесительного упрощения.

А меня интересует эпоха цветущей сложности и многообразного гармонического творчества в этой науке и этом искусстве. Хронологические рамки этой эпохи таковы: 1 марта 1881 года - 7 ноября 1917 года.

Чем с точки зрения провокации (а я буду рассматривать исключительно политическую провокацию) характеризуется указанный период? Во-первых, именно в эти годы в полный голос заявили о себе и создали собственные школы гении политического сыска, о которых еще пойдет речь. Во-вторых, ремесло провокаторства было поднято до уровня строгой теории провокации с одновременным развитием ее практических приложений. В-третьих, сформировалась своеобразная корпорация, чуть ли не орден, российских провокаторов со своими героями и легендами, которая (корпорация) и стала носителем провокаторской традиции. Это - главное, все остальное мелочи.

Уважаемые читатели, я не шучу, я как никогда серьезен. Судите сами. Когда в 1917 году, после февральской революции, приоткрылись те архивы охранных отделений, которые благоразумно не были сожжены, обнаружились потрясающие вещи: по заведомо неполным подсчетам, в различных политических партиях и организациях действовало около 6,5 тысячи провокаторов и других сотрудников политического сыска Российской империи. И отнюдь не обязательно это были "кроты", незаметные партийные функционеры, которые тихо выполняли свою провокаторскую работу. Нередко, совсем нередко это были партийные лидеры, люди первого ряда в партиях и организациях. Лишь два трагикомических примера: на знаменитом совещании 1913 г. в Поронине (помните, "Ленин в Польше", закадровый монолог и все такое прочее) Ленин вместе с товарищами обсуждал вопрос о провокаторах в РСДРП (из отчета провокатора о совещании: "Прежде всего участников совещания сильно смущало то, что формируемые "русские коллегии" ЦК не могут долго существовать и регулярно "проваливаются" тотчас же после своего сформирования") при деятельном участии одного из самых матерых провокаторов (Малиновский). А восстановлением провалившейся "русской коллегии", то есть партийного комитета, в Москве в ту же пору занимался другой матерый провокатор (Лобов).

Руководитель Петербургского охранного отделения Герасимов уже после революции рассказывал, что из числа секретных агентов "центрального значения", то есть входивших в партийные центры, в ЦК, которые работали под его руководством, далеко не все позднее были раскрыты. Они контактировали только с самим Герасимовым, и никакой информации на сей счет ни в отделение, ни в МВД он не представлял. Когда Герасимов уходил с поста начальника охранного отделения, он, по его словам, предложил наиболее высокопоставленным из своих тайных агентов решить, хотят ли они быть переданными его преемнику или предпочитают оставить провокаторскую службу совсем. Большинство выбрало последнее. Никто из них не был раскрыт.

И последнее. Провокаторы тех баснословных времен были политически мыслящими людьми, высокими профессионалами. Не ведаю, как обходились провокаторы того периода без Высшей школы КГБ, но знать и уметь они обязаны были многое. В "Инструкции по организации и ведению внутренней агентуры, составленной при Московском Охранном Отделении", содержится 17 (!) "главнейших вопросов, на которые сотрудник должен всегда стремиться иметь обстоятельные ответы". Речь идет о секретных агентах, работавших в партиях. К примеру, пункт третий - о партийной литературе: "Какие образцы партийной литературы известны сотруднику: издания повременные и периодические, революционно-подпольные и легальные, заграничные, местные и из других районов Империи; что составляет злобу дня и о чем вообще говорится в партийной литературе (легальной и нелегальной) данного момента". Это - уровень обозревателя одной из нынешних центральных газет.

Не хотелось бы, чтобы читатели меня неправильно поняли. Я вовсе не занимаюсь реабилитацией провокатора или с партийной точки зрения предателя своих товарищей по партии. Избави Боже. Я пытаюсь его понять. А этому препятствует масса эмоциональных предубеждений и исторических некорректностей. Они мне мешают. Я с ними разделываюсь. И по недоразумению кто-то может подумать, что я наступательно защищаю провокатора и предателя. Окститесь, граждане.

ПРОВОКАЦИЯ КАК ОППОЗИЦИЯ

Итак. Справившись с народовольческим террором и угасив на время революционный порыв интеллигенции, царское правительство в конце XIX века неожиданно обнаружило перед собой новых врагов, гораздо более опасных для самодержавия, чем остаточные народовольцы во главе с Сергеем Дегаевым (1857-1920). О нем стоит сказать особо. Вот жизненный путь этого провокатора в спартанском изложении. Артиллерийский офицер по образованию. Штабс-капитан в отставке. Участник революционного движения с 70-х гг. XIX века. Дегаев сначала связывал петербургский центр студенчества с "Народной волей". После ареста в Одессе в 1882 году по делу о студенческой типографии тайная политическая полиция устроила ему фиктивный побег из тюрьмы. Войдя уже в качестве агента руководителя Петербургского охранного отделения полковника Судейкина вновь в ряды революционеров, Дегаев выдавал властям даже ближайших друзей. Сосредоточив в своих руках после арестов народовольческих руководителей практически все связи, он шаг за шагом расстраивал и нейтрализовывал все акции революционеров. После года работы на охранку Дегаев признался исполнительному комитету "Народной воли" в своем предательстве. По поручению исполкома Дегаев на своей квартире вместе с Коношевичем и Стародворским ломом забили до смерти Судейкина, после чего Дегаев скрылся за границей. По прошествии определенного времени Дегаев объявился преподавателем математики в США, ни в чем революционном или контрреволюционном замечен не был. Ирония истории состоит в том, что впоследствии подельник Дегаева Стародворский также стал провокатором. Этот, дегаевский, этап народовольчества воссоздан в прекрасной книге Юрия Давыдова "Глухая пора листопада". Однако тайной политической полиции империи предстояло выработать стратегию и тактику по отношению к гораздо более серьезным противникам.

Кого же увидел напротив себя царский режим? Прежде всего - третье сословие, то есть российскую буржуазию, которая стремительно укрепляла свои экономические позиции и стремилась к политическому самоопределению. А также сословие четвертое, то есть создаваемый промышленным развитием России индустриальный рабочий класс. Такова была историческая констелляция, в которой провокаторство стало государственным словом и делом первостепенной важности.

В этой констелляции силовые структуры царского правительства пошли на неординарные меры: чтобы политически ослабить и выключить из игры буржуазию, они стали сверху создавать рабочие союзы и организации, которые были призваны бороться с работодателями за улучшение материального положения рабочих и охлаждать противорежимный пыл третьего сословия. В книге "История одного предателя. Террористы и политическая полиция" бывший член меньшевистского ЦК Борис Николаевский (1887-1966) раскрывает великолепный замысел умнейших голов самодержавия: удушить действительную (буржуазную) оппозицию с помощью оппозиции фиктивной, поднадзорной, управляемой (рабочей). Огромную роль в творческом вынашивании и практическом проведении таковой сыграл начальник особого отдела департамента полиции, "гений сыска" полковник Сергей Зубатов (1864-1917), которого также можно смело причислить к когорте основателей профсоюзного движения в России.

Уместно специально сказать о Зубатове. У оппозиционеров нет злейших врагов, более ревностных гонителей, чем бывшие оппозиционеры, уверовавшие благодаря наитию свыше в благодетельность Старого Порядка. Чему убедительнейшим доказательством служит биография Зубатова. Еще будучи студентом, Сергей Васильевич принимал деятельное участие в революционном движении. Но своевременно одумался. И поступил на службу в тайную политическую полицию. Но еще до этого вступил с ней в правильные сношения: по его доносам было произведено несколько арестов товарищей по революции. В 1889 году он стал помощником начальника Московского охранного отделения, каковое впоследствии счастливо и возглавил. Но есть печать Каина, а есть еще и печать интеллигентского революционаризма: обе несмываемы. Зубатов так навсегда и остался "белой вороной" в мире голубых жандармских мундиров.

На примере Зубатова великолепно прослеживается "парадокс Голема": созданные по его инициативе организации и выпестованные им провокаторы выходили из повиновения своему творцу и начинали действовать по своей деструктивной логике. Так, руководимая зубатовцем Шаевичем стачка в Одессе переросла из экономической в политическую, так что город остался - почти как в наши дни - без света, воды и хлеба. Полиция жестоко расправилась с рабочими и их объединениями, а Зубатов был уволен в 1903 году, получил отставку и был выслан во Владимир. В 1905 году, на гребне борьбы с революцией, Зубатова опять призвали в департамент полиции, закрыв глаза на былые грехи перед царским режимом. Сергей Зубатов застрелился в 1917 году, узнав об успехе революционного дела, к которому был причастен и непосредственно, и опосредованно, посредством провокации, - об отречении царя от престола и февральском перевороте. В несравненно большем масштабе "парадокс Голема" повторился в случае Азефа, выпестованного Зубатовым. Но об этом немного позже.

Говоря более общо, Зубатов в пору своей активности не был маньяком, его не мучили идефиксы, он занимался делом. Чтобы отколоть от третьего сословия наемных рабочих, Зубатов выступал в качестве поборника решения сверху социального вопроса, расширения законодательства об охране труда, поддерживал рабочих в их конфликтах экономического характера с предпринимателями. С другой стороны, он подстегивал своими средствами распространение революционаризма в среде оппозиционной интеллигенции и политически активной буржуазии - в среде "революционной демократии", как тогда выражались. "Мы вызовем вас на террор, - откровенничал он со своими доверенными лицами из этой среды, - и раздавим".

Но истинным призванием Зубатова были не профсоюзы и антибуржуазные законы, а была общенациональная провокация. То есть обезглавливание и обездвижение оппозиции путем внедрения в нее секретных сотрудников департамента полиции. В соответствии с этими задачами Зубатов большое внимание обращал на дело развития своей "внутренней агентуры" в революционных организациях. Эта область полицейской работы была его любимой областью. Позднее, находясь уже на покое, он говорил, что "агентурный вопрос" - это "святая святых" его воспоминаний. "Для меня, - заявлял он, - сношения с агентурой - самое радостное и милое воспоминание". Зубатов умел вербовать подобных агентов, умел и руководить ими, охранять от "провалов", научать искусству восхождения на высшие ступени революционной иерархии. Своим помощникам - молодым жандармским офицерам и охранным чиновникам, которых он допускал к делу сношения с секретными агентами, Зубатов внушал такое же отношение к этим последним. "Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите", - так наставлял Зубатов жандармскую молодежь. При Зубатове Московское охранное отделение стало общенациональным органом тайной политической полиции, пользовавшимся безусловным авторитетом.

Говорить об острой актуальности идейно-политического наследия Сергея Зубатова - значило бы тратить слова впустую: она очевидна. Отмечу лишь один момент. Президентское окружение, что при Ельцине, что при Путине, никак не может отказаться от затеи создания оппозиции сверху. Так сказать, поднадзорной, ручной оппозиции. Вся тонкость в том, что Зубатов хорошо знал, зачем нужна эта оппозиция, на кого она опирается и против кого должна быть направлена. А проектировщики нынешней оппозиции сверху ничего такого о ней не знают, кроме того, что она будет бесконечно, до дрожи и трепета, лояльной Владимиру Путину. А вы говорите: прогресс, Интернет, политические технологии… Думать надо.

Провокатор как народный трибун

На примере Георгия Аполлоновича Гапона (1870-1906) можно воочию увидеть, при каких условиях политический деятель с резко оппозиционной окраской и огромной популярностью в народе становится провокатором. Или, вернее, не успевает толком стать. Гапон, будучи православным священником, примкнул в начале ХХ века сразу ко всем, во избежание роковой ошибки, оппозиционным течениям в России, включая социал-демократию, пока не создал в 1903-1905 гг. свое собственное движение, получившее печально знаменитое название гапоновщины. По популярности в рабочей среде никто из политических оппозиционеров начала века не шел даже в сравнение с ним. Ленин специально написал в связи с прецедентом то, что немцы называют Gelegenheitsarbeit, трактат о том, может ли священник быть членом социал-демократической партии. Именно Гапон был "духовным отцом" Кровавого воскресенья - выступил инициатором петиции петербургских рабочих Николаю II и возглавил массовое (200 тысяч) шествие к Зимнему дворцу 9 января 1905 года, расстрелянное царскими войсками. Жириновский в своих политических лозунгах, выброшенных по поводу потрясших Россию трагических событий, лишь слепо следует по стопам Гапона, который после 9 января всячески колебал струны народной психеи: "У нас нет больше царя" или "Берите бомбы и динамит - все разрешаю!" - вот какие давал Гапон лозунги массам.

Между тем Гапон сбросил рясу и отбыл за пределы России, купаясь в славе борца, который с крестом на груди вел народ на твердыню Зимнего в поисках справедливости и свободы. Только старый скептик Виктор Адлер позволил себе утверждать, что для революции было бы лучше числить имя Гапона в списке своих погибших героев, чем продолжать иметь с ним дело как с вождем. Но то был голос одиночки. Слава и деньги погубили Гапона. О нем писали во всех газетах, его фотографии продавались во всех магазинах, за автобиографию он получил огромные деньги. Были и другие, так сказать, поступления, и притом довольно большие: под имя Гапона давали и многие русские, и иностранцы (включая японцев во время войны России с Японией). Но богатство, как и многознание, уму не научает. В личной своей жизни Гапон скатывался со ступеньки на ступеньку: он стал завсегдатаем лучших кабаков в Париже и других городах, играл в Монте-Карло, тратился на женщин, в пьяном угаре этих кутежей теряя все связи с идейными революционерами. Понимание, сочувствие и нравственную поддержку Гапон нашел в другом идейном кругу. Когда в ноябре 1905 года он приехал в Петербург и сделал попытку создать свою организацию, за ним не пошел никто.

Гапона накануне этой примерно поры изобразил в "Жизни Клима Самгина" Максим Горький, знавший его лично. Каким предстает расстриженный Гапон на страницах великого романа? "Без рясы, ощипанный, Гапон был не похож на того попа, который кричал и прыгал пред рабочими, точно молодой петушок по двору, куда внезапно влетел вихрь, предвестник грозы и ливня. Теперь, когда попу, точно на смех, грубо остригли космы на голове и бороду, - обнаружилось раздерганное, темненькое, почти синее лицо, черные зрачки, застывшие в синеватых, масленых белках, и большой нос, прямой, с узкими ноздрями и сдвинутый влево, отчего одна половина лица казалась больше другой. Самгин заметил, что раза два, на бегу, Гапон взглянул в зеркало, и каждый раз попа передергивало, он оглаживал бока свои быстрыми движениями рук и вскрикивал сильнее, точно обжигал руки, выпрямлялся, взмахивал руками. "Актер? Играет?" - мельком подумал Самгин. Нет, Гапон был больше похож на обезумевшего, и это становилось все яснее. Кроме попа, в комнате как будто никого не было, все молчали, не шевелясь". Речь не о том, похож или не похож этот портрет; речь о том, как быстро проходит земная слава и как это безжалостно обнажает нутро ее бывших баловней. Гапон - это политический театр одного актера для одного зрителя, которым является Гапон. Когда стихия от него отхлынула, оказалось, что никаких других жизненных упоров у него нет.

В Петербурге быстро нашлись охотники эксплуатировать имя и былую известность Гапона в интересах различных секретных и темных дел: в тесные сношения с ним вступил некто Манасевич-Мануйлов - полицейский сыщик и бульварный журналист, в то время состоявший в качестве чиновника для особо грязных поручений при графе Витте. Он скоро сообразил, что Гапон теперь пойдет на все, и начал сводить его с руководителями полицейского сыска. (Это сводничество увенчалось успехом еще и потому, что с 1902 года Гапон был в постоянном контакте с Сергеем Зубатовым и при его негласном покровительстве и руководстве организовал в 1903 году "Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга", развалившийся в январе 1905 года строительный шедевр архитекторов из охранки.) Несколько раз Гапон виделся с Лопухиным, недавним начальником департамента полиции МВД, который был в отставке, но прилагал неимоверные усилия, чтобы вновь быть допущенным к делу политического сыска. Затем начались встречи с Рачковским, тогдашним начальником департамента. Этот последний умел обходить и не таких людей, как Гапон, а главное, имел достаточно средств, чтобы купить его. Встречи происходили в отдельных кабинетах лучших петербургских ресторанов. Разговоры шли за ужинами. Казенных денег Рачковский на угощение не жалел, особенно с того момента, когда увидел, что Гапон далеко не равнодушен к хорошей еде и тонким винам. "А едят они как хорошо, если бы ты знал!" - восклицал позднее Гапон, рассказывая об этих ужинах.

За таким угощением язык Гапона развязывался, тем более что пьянел он легко и быстро. Это было, конечно, на руку Рачковскому и помогало ему перейти к прямым предложениям. "Вот я стар, - жаловался он, рисуя перед Гапоном заманчивые перспективы. - Никуда я уже не гожусь. А заменить меня некем. России (то есть русской политической полиции) нужны такие люди, как вы. Возьмите мое место. Мы будем счастливы. Но вы должны нам помочь. Осветите нам положение дел в революционных организациях". Примерно так. Вербовка всегда происходит по одним законам. Охмелевший и подкупленный лестью, Гапон сдался на эти предложения и мало-помалу рассказал все, что знал о делах в революционном лагере, в особенности все, что знал о террористической деятельности социалистов-революционеров, об их Боевой организации. Не отказал он в своей помощи Рачковскому и на дальнейшее: он был уверен, что затянет себе в помощники своего хорошего знакомого и друга инженера Рутенберга, который тогда близко стоял к Боевой организации партии эсеров, и через него сможет разузнать обо всех новых планах террористов. Рачковский был упоен успехом.

Но все это кончилось. Кончилось очень быстро и очень плохо для Гапона. Его заманил на пустынную дачу в Финляндии эсер Рутенберг, которого Гапон склонял к службе в охранке, и разоблачил его перед обманутыми им рабочими, которые его и повесили на крюке. Труп Гапона был найден людьми Рачковского, сбившимися с ног в поисках пропавшего секретного агента, только через месяц.