Анатолий Гладилин.

- Анатолий Тихонович, чего вы, шестидесятники, не поделили, почему все передрались и перессорились?

- Почему это произошло в России, я не знаю. Напомню вам, что я работаю у Анатолия Приставкина в Комиссии по помилованию при президенте России и считаю за честь, что меня туда приглашают... А вот на Западе... В самом деле, в эмиграции мы очень быстро переругались. Допустим, с Максимовым мы были в Москве очень большие друзья, а там через какое-то время просто перестали разговаривать и до конца жизни Владимира Максимова не сказали друг другу приличного слова. Как отрезали! Впрочем, когда во время начала перестройки нас спрашивали, почему вы все переругались в эмиграции, я отвечал: хочу посмотреть, какие вы будете дружные в Москве!

В Москве все было очень просто. Во-первых, была общая молодость, были другие люди, потом был один враг - страшная цензура, которая давила, портила, калечила книги. Естественно, мы старались помогать друг другу. Мы чувствовали, что чем меньше нас останется, тем сильнее будет давить этот страшный пресс. И потом, мы были моложе и потому - добрее друг к другу. У нас не было зависти.

- А что сейчас-то завидовать? Книги выходят...

- Мне кажется, очень много людей, которые сейчас себя выдают за шестидесятников, действительно являются шестидесятниками - по возрасту. Очень много их пришло в ряды демократических шестидесятников с началом перестройки из рядов ГБ, ЦК партии, обкомов, высшей партийной школы. Просто это стало модным. С этими людьми, какими бы ни были они демократами сейчас, у меня действительно нет ничего общего. Я очень редко появляюсь в Москве, ни в каких тусовках не участвую, я общаюсь только с теми, с кем мне хочется общаться, я никуда не вылезаю. Понимаю, что сейчас глупо выяснять: кто, где, когда, кем был... Половина населения не помнит вообще ничего из прошлых лет.

- Не страшно было уезжать четверть века назад на чужбину?

- Я уезжал как писатель, лишенный возможности здесь печататься. Эту возможность я потерял не по каким-то политическим причинам (в моей прозе никогда ничего подобного не было!), раздражала манера письма, интонация. Тогдашний комсомольский лидер...

Павлов сделал на каком-то съезде доклад, в котором сказал, что воспитанию молодежи в коммунистическом духе мешают происки американского империализма и писатель Гладилин, и в доказательство привел две цитаты из моего романа "История одной компании". После этого все для меня сразу было закрыто. Я уезжал без скандала, но шум был. На меня сперва пытались повлиять, даже Катаева подключили: решили, что Валентину Петровичу будет со мной разговаривать проще, чем нашему писательскому генералу из КГБ Ильину. А потом оперативно выгнали из Союза писателей. После письма в защиту Даниэля и Синявского я практически был лишен возможности печататься.

- Свои не отговаривали от отъезда?

- Я имел честь быть в хороших дружеских отношениях с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Помню, когда я пришел к нему и к Елене Георгиевне Боннэр и сказал, что я отсюда уеду, я по глазам Андрея Дмитриевича понял, что ему это не нравится. Он мне не сказал ничего, но я это понял. Но я понимал и другое: не было никакой надежды на то, что все изменится, что книги, которые лежали в столе, вдруг пойдут и будет все напечатано, что будет взрыв общественного энтузиазма, не было, повторяю, никакого намека... Я начал объяснять Сахарову: мол, я уезжаю потому, что советская власть - надолго, как минимум лет на сто пятьдесят! Советский Союз очень силен, нефти огромное количество, леса много, страна богатейшая - пока все не распродадут, она не развалится, а этих запасов хватит на сто пятьдесят лет как минимум. У меня же жизнь короткая, я хочу попробовать что-то другое. А тут у меня ощущение, что сижу, как в клетке, и т.д. Сахаров сказал: Толя, я вас прекрасно понимаю, и поймите, я не хочу вас разубеждать, но я вам приведу выдержку из письма очень крупного немецкого физика... Фамилия у меня вылетела из головы: я уже в том возрасте, когда, если что-то вылетает из головы, можно не пытаться вспомнить, это бессмысленно - к тому же я знаю, через какое-то время это вернется... Запись, процитированная Сахаровым, была такая: сейчас всю Европу окутала коричневая чума, бороться с этим бессмысленно; все люди, которые хоть как-то подадут голос "против", будут уничтожены, и задача интеллигенции, людей, которые понимают, какой это ужас и кошмар, - физически, биологически выжить, чтобы через поколение в генах передать то интеллектуальное, что в них есть. Это единственное, что мы можем сделать. И вы знаете, продолжал Андрей Дмитриевич, когда была сделана эта запись? Эта запись была сделана в дневнике в ночь на Новый 1944 год. До конца Третьего рейха оставалось шестнадцать месяцев... Вот что мне ответил Сахаров! Тем не менее в очередной четверг, когда я приехал к Сахарову домой, он мне сказал: "Толя, если вы решили ехать, поезжайте в Париж. Если вы друг Максимова, помогите ему делать журнал "Континент" - он делает его очень резко, попробуйте хоть немного смягчить журнал..." И еще Сахаров наказал мне попробовать примирить Максимова с Синявским...

- И получилось?

- Я очень быстро понял, что примирить их нельзя. Максимов относился к Синявскому терпимо, говорил, что если Андрей Донатович захочет что-нибудь написать для "Континента", дорога в журнал ему всегда открыта. Но ведь была еще и жена Синявского - Мария Васильевна Розанова: с ней Максимов примирился лишь незадолго перед смертью, когда их политические позиции нивелировались настолько, что они уже печатались в "Правде"...

- Какими были ваши первые ощущения на Западе?

- Первое, что меня поразило на Западе (хотя мне казалось, что я ко всему был готов), это то, как боятся великий Советский Союз, как дрожат перед ним - и особенно Европа...

- Это не льстило патриотическому самолюбию русского человека?

- Сложный вопрос... Хочу в этой связи вспомнить о Викторе Платоновиче Некрасове. Он очень страдал в Париже оттого, что 23 февраля - в День Советской Армии, который он считал своим праздником, - ему не с кем было выпить: все диссиденты были какие-то надутые, все время что-то делили, спорили и т.д. Прочитав мой роман "ФССР" (о создании Французской Советской Социалистической Республики), Виктор Платонович сказал мне: "Я не знаю, Толя, как буду себя вести, когда увижу ребят с родными красными звездочками на пилотках, марширующих по Парижу". Правда, тот же Некрасов, когда началась война в Афганистане, повторял: после того как он узнал о том, что его любимая Красная Армия вошла в Афганистан, у него мир перевернулся!

Во время отъезда в эмиграцию мы чувствовали себя так, словно присутствовали на своих похоронах. Мы знали, что уезжаем навсегда - в другой мир - и начинаем совсем другую жизнь. Когда мы приземлились в Вене, я сказал сам себе: забудь, что ты был в Союзе известным писателем, здесь никто никого не знает, здесь надо работать... Потом взял магнитофон и стал работать журналистом - и так проработал журналистом на проклятом Западе два десятка лет. Мы были самые страшные враги советских властей, ведь я работал на радиостанции "Свобода", за нами охотились. Ко мне было какое-то странное отношение. Не знаю, чем это вызвано. А ведь я занимал, в общем, ключевую должность и вообще по классу являлся на "Свободе" первым журналистом.

Припоминаю такой случай: в Париже ко мне пришел советский перебежчик, как дипломата его в Советском Союзе задвигали; то, что ему предлагали французы, его не устраивало (французы вообще не любили ссориться с советскими властями); вот он и захотел от французов перебежать к американцам. Ему посоветовали пойти на "Свободу", там, мол, его свяжут с американцами. Он пришел ко мне, и я его действительно связал с американцами. В благодарность он оставил мне интересный список офицеров КГБ, которые работают в литературе.

- Помнится, злопыхатели говорили, что некоторые писатели-шестидесятники чуть ли не служили в этих органах... А о Евтушенко вообще ходили слухи, что он "в чинах".

- Евтушенко в том списке не было. Да я ему не очень верил, он мог быть "дезой". Так что я этот список держал для своего внутреннего пользования и никому не показывал.

- И все-таки смотрите: многие писатели на Западе не гнушались служить в разведке, посылать донесения, тем самым выполняя свой гражданский долг.

- Если вы имеете в виду Грэма Грина и Джона Ле Карре - то они очень приличные писатели. Напомню, что и у Маяковского почти все друзья были из ВЧК. Тогда это было модно, воспринималось совсем по-другому.

- Сами не служили Отечеству таким образом?

- Хотя мои родители - старые коммунисты, меня никак не могли затащить в партию. А вы говорите о работе в "органах"!

- У вас сохранились друзья среди шестидесятников?

- Конечно. Я очень горжусь тем, что мы с Васей Аксеновым сохранили юношескую дружбу. Также у меня остались хорошие отношения и со многими другими писателями, несмотря на то что часто эти отношения портят не сами писатели, а их жены... Я принимал потом всех ребят, которые приходили ко мне в Париже. Тогда это было опасно. Конечно, за это не расстреливали, но тем не менее неприятности могли быть большие. Знаете, кто первым пришел ко мне в Париже? В три часа ночи приехал, оглядываясь, Андрей Вознесенский.

- В пору своей жизни в Советском Союзе вы дружили с половиной литературной Москвы.

- Для меня было очень важно в те годы открытие для себя новых людей, общение. Мой круг друзей в основном состоял из молодых писателей, которые в то время группировались вокруг ранней катаевской "Юности": это Аксенов, Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина... Еще со скамьи Литературного института дружил с Робертом Рождественским, вместе играли в волейбол. Близко дружил с актерами Театра на Таганке, "Современника" - Высоцким, Квашой, Козаковым, Табаковым...

- У вас были среди друзей ваши идеологические враги?

- Были. Например, Иван Фотиевич Стаднюк. Я где-то сталкивался с ним - не то в издательствах, не то еще где-то - у меня такое ощущение, что он даже пытался мне помогать и что-то мое пробивать. Он пришел в литературу с армейскими погонами, и у меня к нему было нормальное отношение. У него один политический настрой, у меня - другой. Может быть, я мало знаю о нем, но у меня сложилось ощущение по его манере поведения, что это был вполне нормальный человек. Еще назову Виктора Ильина, про которого говорили, что он - генерал КГБ. Между прочим, очень неплохой был мужик. У меня ему посвящен рассказ, написанный еще в советское время, когда невозможно было печатать, - "Концерт для трубы с оркестром". Он был приличным чиновником. Когда ему приказывали, он выполнял, но когда ему не надо было этого делать, он гадостей не делал. Наоборот, даже пытался помогать. В советское время это, согласитесь, не так плохо. Вообще в советское время много было людей, которые могли бы делать добрые дела, если бы за это не били. Но за это били.

- Как вы оцениваете 10 лет перемен в России?

- К сожалению, мы оказались не там, где хотели. Если кому-то и стало на Руси жить лучше, то мы знаем кому. Большинству стало жить хуже - это ясно. Самое страшное, что из жизни была выброшена очень большая часть еще работоспособного населения, которая в новой жизни не могла себя найти по ряду причин. Эти люди ни в чем не виноваты. Несколько лет назад в один из моих приездов в Россию меня поразили старые люди, которые шли с авоськами в магазин при всех орденах и медалях. Никому не нужные и заброшенные они таким образом хотели обратить на себя внимание... Мне, конечно, хочется, чтобы Россия двигалась к лучшей жизни. Всякий русский писатель кровно заинтересован в том, чтобы Россия была великой страной или хотя бы существовала. Не будет страны - не будет языка, не будет языка - не будет писателей!